Эдэльвен (back_to_elfing) wrote,
Эдэльвен
back_to_elfing

Categories:

Письма отца: "Годы"

Про глубокий тыл и про то, каким был в детстве Борис Николаич.


…Лес напоен запахом хвои и трав. Солнце, проходя сквозь кроны сосен, образует на земле, между стволами деревьев, яркие пятна. Лето сорок второго выдало редкостный урожай орешков, грибов; позже, рассказывали горожанину Изе местные ребята, подоспеет и малина, и другая лесная ягода. Ребенок учился собирать грибы. Особенно нравилось ему находить грузди. Чуть заметный, присыпанный прошлогодней хвоей, бугорок. Копнешь его – и из-под хвои выглядывает целое семейство: огромный, с тарелку, гриб-патриарх,
окруженный веселым семейством небольших, но – Изя это знал – невероятно вкусных грибочков поменьше. Грузди жарили, из них – вместе с крапивой, очистками от картошки и корой какого-то дерева – варили суп, но главное – их
солили (если удавалось достать дефицитную соль). До сих пор считаю, что нет ничего лучше хорошо засоленного груздя! Настоящий деликатес! Что там "Ешь ананасы, рябчиков жуй…", когда существует соленые груздочки!
У Изи на сгибе локтя левой руки – лубочная корзинка, подарок Калисты. Она почти полна грибов, и не только груздей. Здесь и лоснящиеся маслята, и желтые раструбы лисичек, и подосиновики, и даже крайне редкий для этих мест белый гриб. Малыш знает: мама будет довольна. Она и так довольна тем, что сын в свои неполных семь лет успешно работает в колхозе: пасет то овечек, то телят, но чаще всего – поросят, которых в колхозе кормить решительно нèчем. Эти поросята – проклятье для ребенка: то и дело один из них, а то и несколько сразу, неожиданно, будто их укололи в зад, с визгом бросаются наутек, врассыпную, и стоит огромного труда согнать их вместе! А иначе нельзя: потеря поросенка считается вредительством, да и как докажешь, что ты его не пустил на жаркое! И тогда и тебе, и семье грозят самые страшные беды: в то время даже за подобранные опавшие колоски ржи можно было схлопотать – без суда – до семи лет лагерей. А уж за поросенка…
Другой эвакуированный, в начале 42-го года вместе с бабушкой чудом вырвавшийся из блокадного Ленинграда, маленький мальчик Артур, в берете с помпончиком и с навеки испуганным выражением бледного личика, пас стадо степенных, очень самовлюбленных гусей. Изя мечтал когда-нибудь сменить Артура на этом спокойном посту гусиного пастуха. Это произошло в начале августа: по личному распоряжению председателя колхоза, Изю перевели "на повышение" – ему доверили небольшое стадо гусей. (Кажется, почти всех поросят подчистую пустили под нож: фронту требовалось мясо. И пасти стало просто некого). Такой поворот в его "служебной карьере" был очень кстати. Он позволил малышу отдохнуть от тяжелой и нервной "свинской" работы. И Изя увидел то, чего раньше не замечал, просто не мог заметить: он увидел красоту соснового леса, сумрачную прелесть елового бора, светлую радость насквозь пронизанного солнцем березняка, он услышал отдаленный клекот глухариного токования, треск ломаемых под лапой медведя веток, писк белок над головой…
Тогда у Изи впервые родились стихи:
Медведь ломает кусты малины,
И в пасть сует обломанные ветки.
И скоро мы вот так же поломаем
Проклятых фрицев – и на всех фронтах!

Ну, и так далее – кажется, получилось четыре строфы. Или пять – не помню…
После неудачных – до слез – попыток учительницы старших классов Клавдии Исаковны удержаться от смеха и смущенных улыбок остальных взрослых в "учительской", где принимали "работы" детей, Изя понял, что что-то со стихами не то. Но на школьном вечере, когда пионервожатая поставила его на табуретку, и мальчик во весь голос, отчаянно жестикулируя и приседая от усилий, проорал свой "стих", раздались такие аплодисменты, что в зал вбежал встревоженный школьный сторож, инвалид еще гражданской войны. А красавица из 2-го "Б", огненно-рыжая Юля Лукоянова, при всех поцеловала мальчика в щечку. Это был триумф, с которым не могут сравниться ни благодарности на будущей работе, ни защита докторской…
Через годы, когда Тамара вернулась из армии, она прочла начертанные в "Дневнике" братика бессмертные вирши, состроила гримасу и молча выбросила это достояние мировой классики в мусор… Так Изя и не удостоился лавров Байрона…
Но, любуясь природой летней сибирской тайги, ребенок не был спокоен: в то время радио приносило вести одна страшнее другой: немцы заняли Ростов на Дону, их части рвались на Кавказ и к Волге…
Тем не менее, надежда не исчезала: хотя любимая Одесса, родной Тирасполь были глубоким тылом наступающих немецких армий, голос Левитана: "Работают все радиостанции Советского Союза! Разгром немецко-фашистских захватчиков под Москвой!" звучал в сердце каждого из нас…
* * *
В конце августа Изя получил "заработок" – небольшой мешочек зерна, котелок яиц – и сапоги! Настоящие кожаные сапоги, правда, размера на два больше, но зато непромокаемые!
Мама, перебирая полученное на колхозном складе богатство, плакала, но это были слезы счастья: её младший сын выжил и стал самостоятельно зарабатывать!
В полученных на трудодни сапогах 1 сентября 1942 года Изя и пошел в первый класс Буткинской школы.
* * *
В классе 6 парт и 8 "лежанок" – так называли поставленную на козлы струганную доску, изображавшую стол, и другую доску, на козлах пониже, служившую скамьей. В комнате за партами и "лежанками" – ученики с первого по четвертый класс, все вместе. Старшие что-то читают по учебникам самостоятельно (один учебник на 5-6 человек), малыши разучивают буквы или таблицу умножения. Тетрадей нет: нарезанные на листы газеты, сшитые родителями наподобие того, как шьют штаны, заменяют отсутствующие школьные тетради. Главное, чтобы на страницах такой "тетрадки" не оказались снимки вождей или официально признанных героев: за то, что написал хоть что-то по лику вождя, можно было немедленно схлопотать лагерь, даже если тебе нет и 10 годков.
Чернила школьники самостоятельно "добывали" в лесу: иссиня-черные ягоды бузины обрывались с кустов и варились на медленном огне с какими-то добавками. В результате получались чернила, которыми, с грехом пополам, можно было писать прямо по газетному тексту. Эвакуированная из Минска учительница Сара Абрамовна ухитрялась как-то управлять этим бедламом, почти никогда не повышая голос. Нам было известно, что в Минске, в глубоком немецком тылу, у неё остались и её родители, и её дети, а от мужа и старшего сына с фронта с 41-го года не было ни строчки. Дети, у которых отцы и братья были на войне, знали, что это такое - ждать, и потому старались хоть как-то угодить Саре Абрамовне или, хотя бы, не очень сильно ей досаждать.
У Изи дома было точно так же: с начала войны ни от отца, ни от брата не было ни строчки. Слава Богу, что хоть сестричка иногда присылала серенький треугольник военного письма, с номером полевой почты на обратном адресе.
И вдруг – письмо от отца! Мама дрожащими руками развернула заветный треугольник. Текст был весь измаран военной цензурой. Но одна фраза, как в шпионском романе, каким-то чудом "проскочила":
- Сегодня я зашел к родственнику, у которого вы оставили лошадь Маруську…
Так мы узнали, что Семен Абрамович – где-то под Сталинградом. Но главное – он жив! Жив и здоров, так как было письмо не из госпиталя. Не из госпиталя! Понять остальное из-за цензуры было просто невозможно.
А по радио шли вести одна тревожнее другой: немцы на Волге! Фашисты осадили Сталинград, где служил отец!
Не помню, какого числа, но зимой – впервые за все время – среди урока в класс неожиданно ворвался директор школы, одноногий инвалид-танкист Петр Васильич, в расстегнутом нараспашку тулупе, без шапки и с красным, как после сильной пьянки, лицом. По его небритым щекам катились слёзы.
– Что сидите? – заорал он на притихших детей, испуганных небывалым видом их героического Васильича. – Немцев вдрызг разъ…и под Сталинградом! Победа! Марш все по домам, лягухины дети!
Он говорил что-то еще, матерясь и рыдая, но горячая, всё затмевающая волна радости с головой накрыла Изю, заставив его вскочить из-за "лежанки" и броситься в двери. На улицу уже высыпал народ, кто-то, несмотря на мороз, распахнул окно и выставил на него тарелку репродуктора. И толпа с замиранием сердца слушала торжественные, до самого сердца доходившие слова Левитана:
"Внимание, говорит Москва!
Работают все радиостанции Советского Союза!
Слушайте важное правительственное сообщение!
Разгром немцев под Сталинградом! Двадцать две фашистских дивизии во главе с фельдмаршалом фон Паулюсом попали в окружение и были либо частично уничтожены, либо сдались в плен. Захвачен в плен и командующий группировкой фельдмаршал Отто фон Паулюс. Уничтожено… Захвачено трофеев… Наши войска продолжают преследование в панике бегущего врага…"
Прошла вся жизнь. Были и беды, были и радости – но с чем сравнить ту непередаваемую, невероятную, всё затмевающую радость, которая охватила истосковавшихся по хорошим вестям людей? Надо прочувствовать всей своей шкурой, всей своей кровью, какой чудовищный груз упал с сердца каждого из нас, и взрослого, и ребенка!
Теперь уже ни у кого не оставалось и тени сомнения в том, что победа не за горами, что скоро мùнут все горести, что в прошлом останется голод и смерть, и "похоронки", и мужчины, наши отцы и братья, вернутся домой… Вернутся с победой!

* * *

Весенним утром 43 года на пороге дома Калисты неожиданно возник рослый красивый военный, в хромовых, гармошкой, сапогах, перетянутый кожаными ремнями портупеи, с ослепительно начищенными орденами и медалями.
Новенькие капитанские погоны золотились на плечах. Знакомые глаза смотрели из-под козырька лихòй, с высокой тульей, сделанной на заказ, фуражки.
– Сёма! – и мать бессильно осела на пол, выронив тазик.
– Папа! – на всё село заорал семилетний Изя, бросаясь на шею отцу.
– Спокойно, сначала – маму… – и отец, легонько отстранив повисшего на шее сына, подошел к Марии, все еще сидевшей на полу и глазами, полными слез, смотревшая снизу вверх на мужа.
– Ну что ты, Маня, глупенькая, я же живой! Вставай! – и отец одним движением поднял исхудавшую – кожа да кости – женщину и усадил её на лавку у русской печи…
Так приехал "на побывку, на 10 дней без времени в дороге", капитан разведки Семен Абрамович Ф***. Он привез в подарок семье несколько банок американской тушенки, трофейное мыло с давно забытым ароматом, и много чего еще. Отозвав в сторонку сына, он достал с самого дна вещмешка завернутый в промасленную тряпицу тяжелый предмет. Это оказался трофейный немецкий пистолет "Люггер" неслыханного калибра (более 14 мм), с выгравированной на ручке надписью готическим шрифтом: "Deutschland űber alles" (Германия превыше всего) и распластавшим крылья накладным серебряным орлом, сжимавшим в лапах свастику.
Толстые, как упитанные поросята, патроны лежали в отдельной тряпице, и их бока сыто поблескивая смазкой.
Через много лет, уже в восьмидесятых годах, от одного коллекционера я узнал, что в Германии было выпущено ничтожное количество таких пистолетов, всего около 80 или 90 штук. Предназначались они, как именное оружие, только для высших чинов рейха.
Каким образом рядовой командир полковой разведки сумел захватить такое оружие, у кого он его отобрал и как скрыл от всех свое приобретение – осталось загадкой: тема эта навсегда осталась terra inkognita.
Удивительно и то, как Изя, в дальнейшем, сумел сохранить тайну "Люггера" не раскрытой, провезя его через много городов страны.
В 1994 году, при переезде в Израиль, "Люггер", как и многое другое, был за бесценок продан первому встречному покупателю…
Длинными вечерами, а то и далеко зàполночь, рассказывал отец о своих боевых делах. Оказывается, в первую свою разведку через линию фронта его отряд отправился еще под Можайском, осенью 41-го года. Немцы тогда стояли под стенами Москвы; самоуверенные, в предвкушении близкого падения "красной столицы", они чувствовали себя непобедимыми. Можно представить себе удивление и гнев фашистского командования, когда вдруг, в нескольких километрах за линией фронта, в довольно глубоком немецком тылу, неожиданно был похищен и бесследно исчез штурмбанфюрер! Его "Хорьх" был обнаружен в лесочке со спущенными колесами, абсолютно целый, но у водителя на правом виске темнела аккуратная дырка…
За эту операцию вся оставшаяся в живых группа разведчиков была награждена орденами. Отец получил орден Красной Звезды, который он носил с видимым удовольствием. Но с еще большим удовольствием он носил гвардейский значок: их полку присвоили звание гвардейского за битву под Сталинградом.
Изя, в свою очередь, рассказывал отцу о своих обидах. Прежде всего, о главном обидчике – Бòрике Ельцине, который пользовался каждым подходящим случаем, чтобы как-то задеть малыша. Крепко сложенный, упитанный, на 4 года старше Изи, Боря с "командой" таких же, как он, пацанов просто доводил Изю до бешенства. Все юные антисемиты села и просто любители подразнить слабого, распевали сложенную "Васьком" – другом Бори – дразнилку, которая, надо отдать автору должное, очень точно описывала состояние ребенка, только что пережившего дистрофию:
Изя, жиденок,
Худой поросенок,
Ножки трясутся,
Кишки волокутся…
Нельзя, однако, не признать, что Боря первую строчку этого стишка произносил как "Изя, Изёнок…". Ну не был Борик антисемитом!
Однажды, не выдержав, Изя прилюдно набросился на Васькà, свалил его на деревянные ступени местной санчасти и, ничего не видя от ненависти и слез, бил, бил, бил по расплывчатому, белому пятну физиономии лежащего под ним парня. Он не чувствовал боли от многочисленных заноз, которые вонзились в сжатые кулаки: почти все удары пришлись в ступеньки лестницы, а Васёк, умело уворачиваясь от жалких кулачков истощенного голодом ребенка, хохотал во всё горло…
Отец, выслушав этот рассказ, молча оделся, нацепил все свои ордена и пошел "в гости" к Ельцинам. Что уж там говорил он Николаю, отцу Бори, не знаю, но и Боря, и Васёк, вместе с ним, были, кажется, жестоко наказаны и, с тех пор, при виде Изи, переходили на другую сторону улицы.
А отец в оставшиеся дни учил сына умению постоять за себя. Он учил его правильному обращению с оружием, которое "ни-ког-да!, слышишь, Изя? – никогда! - не должно применяться против советских людей".
Изя изо всех сил двумя руками сжимал тяжелый "Люггер" или чуть более легкий отцовский "ТТ", но при выстреле отдача часто сажала его на попу. И в цель – полено, прислоненное к забору дома Калисты – он почти не попадал. Но когда ребенок начинал хныкать от боли и унижения, отец ругался, говорил о том, что так вот он, Изя, никогда не станет мужчиной – и боль как-то сама собой забывалась. Между тем, отец, к восторгу сына, стрелял с двух рук, от пояса, "по-македонски", стрелял и из-за собственной спины, и в падении, с кувырком через голову, превращая полено в решето.
Однако основное время тратилось не на стрельбу: оно тратилось на обучение ребенка приемам джиу-джицу и рукопашного боя. Через много лет, когда повзрослевший Изя в далеком Китае пошел на обучение к учителю у-шу господину Ли Вэн Хуэю, навыки джиу-дзицу помогли ему одному, из всего состава советской авиадивизии, которая базировалась в Китае, удержаться, не сбежать с суровых, тяжелых тренировок. И не просто удержаться, а стать довольно-таки опытным борцом у-шу, которого квалифицировали как "конфý" – то есть как "мастера своего дела".
В таких условиях десять дней побывки промелькнули как один миг.
Провожать "Абрамыча" обратно на фронт вышло почти всё село.
- Абрамыч, встретишь мово Васю – скажи ты ему, Христа ради, пусть хоть чё-нèбудь напишет!
– Ну конечно, Мария Пантелеевна, конечно передам! – отвечал отец уже с подножки "полуторки", которая должна была вести его за многие десятки километров, к станции Поклевская, к железной дороге. Подобного рода просьбы передавали практически все женщины села, отрезанного от мира, затерянного в глубине зауральского леса, в сотнях километров от железной дороги.
Лишь через многие десятилетия, совсем в иную эпоху, станет село знаменитым: именно в нем родился и вырос первый Президент всея Руси, Борис Николаевич Ельцин…
Кстати, буткинские "дразнилки" привели еще к одному существенному изменению в жизни Изи.
Сразу после памятной драки с Васьком, ребенок категорически перестал реагировать на имя "Изя". Перед школьниками, перед учителями и перед мамой он демонстративно отзываться только на имя знаменитого советского летчика Чкалова: Валерий.
Это был упорный, неблагодарный труд, когда вся школа хохотала над ребенком, а мама перестала разговаривать с сыном (ведь Иосифом звали её отца) – молчание длилось около месяца. Однако упорство новоиспеченного Валерия победило: постепенно, незаметно все, включая маму, стали называть его Валерием…
Когда младшему Ф*** пришла пора получать паспорт, он заявил в милиции, что все его документы, включая метрику, потеряны во время эвакуации. Милицейский чин долго мялся, но все же выдал юноше паспорт на имя Валерия Семеновича Ф***, правда, почему-то изменив в документе дату рождения: вместо 29 апреля 35 года стояло 21 июля…

Дальше: https://back-to-elfing.livejournal.com/828081.html
Tags: авторское
Subscribe

  • Колесо с пером жар-птицы.

    Маховик жизни с чудовищным скрипом опять пошёл. Впервые за нечеловеческую вечность на днях вылезло солнышко, и мне написала моя разгильдяйка Аня. Я…

  • Мой труд: изменение тарифов.

    Действующим, потенциальным и бывше-будущим работодателям. На протяжении пяти-семи лет, которые я помогаю создавать уют и порядок в квартирах, я не…

  • Работа: ошибки планирования.

    Сегодня меня повергла в шок моя работа, и я решила разобраться. Я о той работе, которая домработницей. Мои задачи бывают "косметическими", бывают…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments