Эдэльвен (back_to_elfing) wrote,
Эдэльвен
back_to_elfing

Categories:

Письма отца: "Годы"

Извините, отвлеклась.
Часть третья (оно, кажется, до конца так про войну и будет, но местами познавательно за пределами известного сюжета).

Солнце опустилось к самому горизонту, окрасив западную часть небосклона в ярко-багровые тона. Восточная часть небесного купола налилась темной синевой, переходящей в бархатную чернь, на которой вспыхнули россыпи звезд.
Семья расположилась на ночлег на краю оврага, по дну которого протекал тоненький звучный ручеек.
Мара с братиком ушли далеко в степь в поисках топлива для костра. Изредка попадались чахлые кустики какого-то растения, высушенного августовским солнцем, и тогда его безжалостно выдергивали с корнем: всё, что могло гореть, в степи было драгоценной добычей. Но, в основном, дети были заняты поисками довольно редкого топлива – "кизяка", так в украинской степи называли сухой коровий навоз. Раньше Изя вряд ли мог предположить, что коровьи лепешки, высушенные временем и безжалостным степным солнцем, могут гореть, причем гореть ровным бездымным, без запаха, пламенем…
Ребенок старательно подбирал твердые лепешки, по одной на каждые 5-6, подобранные сестрой. И только обещание "схлопотать по шее - прямо сейчас ", заставляло мальчика шевелиться чуть быстрее. Но всё равно, его внимание постоянно отвлекали то серо-коричневая ящерица, неожиданно выскочившая на камень, то мелькнувшая тенью мышка, спешащая в свою норку, а то и извилистый след, оставленный степной гадюкой.
Наконец, нагруженные добычей, дети вернулись к ожидающей их матери. Небольшой костерок мирно запылал под видавшим виды котелком, невесть как оказавшимся у семейства.
Каша из какого-то зерна, смешанного с шелухой и отрубями, показалась изголодавшимся и уставшим самым изысканным деликатесом, и котелок опустел мгновенно. При этом как-то незаметно и мать, и восемнадцатилетняя сестра делали так, что порция Изи была чуть ли не вдвое больше порции взрослых. Много десятилетий позже, заново переживая события давно минувших дней, взрослый Иосиф осознавал, чтò делали для него его родные - и комок подступал к горлу, и запоздавшее на целую жизнь раскаяние выжимало слезы из глаз. Но тогда, летом 41-го, это воспринималось ребенком как само собой разумеющееся.
* * *
Высокое черное небо, усеянное яркими степными звездами, повисло над лагерем беженцев, над всей бескрайней приволжской степью, над притихшим, пока еще мирным Сталинградом на востоке, над памятным, по страшной паромной переправе под обстрелом, стремительным Доном на западе. Ночь пригасила людские эмоции, стихла даже еле слышная канонада, ранее доносившаяся до беженцев с запада.
Изя лежал на спине на каком-то старом, подобранном в пути, плаще. Рядом мирно хрумкала сеном усталая Маруська. Привычно распряженная мальчиком, она всю ночь проводила рядом с семьей, пережевывая сухую, выгоревшую траву, которую насобирала ей Мария.
Сон всё не приходил, и мальчишке вспоминались события совсем недавних дней, со времени которых, казалось, прошла вечность.
В воскресенье, 22 июня 41 года, когда фашисты разбомбили Тираспольский штаб пограничников, брат Женя, радостно улыбаясь, собирал свои вещи в "сидор" – наплечный мешок, готовясь к походу в военкомат.
- Наконец-то мы им покажем! – возбужденно говорил он, запихивая в сидор бритву и помазок. – Надоело: в училище всё время теория да теория! А тут, может быть, до того, как их разобьют, успею повоевать на моем "И-16". Наверное, война закончится в Берлине недели через три – четыре, а то и через пять. Так что успею, наверное…
С высоты наших сегодняшних знаний эти речи могли бы выглядеть наивными. Могли бы, если бы не помнились подлинные события предвоенных дней, когда воинственные марши гремели из каждого репродуктора на улице. Когда по радио передавали, что "Ворошиловский залп" (суммарный вес боеприпасов, которыми одновременно может выстрелить вся артиллерия СССР) в два с половиной раза превосходит залп Германии". Что если война и будет, то будет она кратковременной, на чужой территории, и закончится максимум через месяц в столице страны-агрессора. И наши сталинские красные соколы – лучшие в мире, так как они - наследники Чкалова, Байдукова и Белякова (героев перелета из СССР в Америку через Северный полюс). И мы все, по первому зову славной ВКПб, под руководством Красного Маршала Ворошилова, под водительством Сталина и под всепобеждающим знаменем Ленина – ура! – пойдем вперед, громя врага! "Броня крепка, и танки наши быстры, и наши люди мужеством полны…" – пели тогда.
Поэтому Женя уходил в военкомат с улыбкой победителя. Он уходил навсегда, уходил в вечность, не зная этого…
Больше мы Женю не видели: осенью 41 года где-то над Оршей, юный выпускник ускоренных курсов лётчиков-истребителей, на "пять" сдавший "взлет-посадку" и теорию, старший сержант Евгений Ф*** с такими же, как он, товарищами по эскадрильи, приняли бой с охотником: истребителем "Мессершмидтом 109".
Уверенный в себе, победоносно прошедший Испанию и затем всю Европу, ас Геринга имел многолетний опыт. Исход боя был предопределен: дымный след факелом вспыхнувшего убогого Жениного "И-16" и таких же самолетов его товарищей по училищу и эскадрилье, перечеркнул небо тремя траурными лентами. И лишь один из пилотов, Женин друг по училищу, старший сержант Леня Фадеев, у самой земли сумел выровнять горящую, иссеченную пулями машину и, буквально чиркая брюхом "ишачка" по высокой кукурузе, с трудом дотянул до своего аэродрома.
Уже потом под крыльями новенького "Ла-5" Лени Фадеева, на управление которым переучили оставшихся в живых бывших курсантов, прошли чередой Сталинградские степи, Крым, Курск, Западная Украина, Пруссия, Польша…
Летом 44 года из госпиталя домой в Томск, на побывку, ехал опытный, прошедший огни и воды, старший лейтенант, серьезно раненный в очередном воздушном бою. Он совершил воистину благородный поступок: сделал огромный крюк и заехал в забытое Богом село Бутка, к семье Жени, чтобы рассказать им о судьбе своего друга, их сына и брата…
Скорбная весть! Но огромное спасибо за неё старшему лейтенанту Лёне Фадееву: ведь мы ни-че-го не знали о судьбе Жени! Похоронка же, как это часто было во время войны, пришла лишь осенью 44 года.

Вспомнилось Изе и самое начало всей этой эпопеи.
Мама и сестра, по призыву властей, готовились к временной – на месяц от силы – эвакуации в глубокий тыл: аж за 100 километров от Тирасполя, в приморский город Одессу. Готовились весело, как на прогулку. Брали только самое-самое необходимое, что может понадобиться в течение трех-четырех недель эвакуации, причем необходимость предмета определялась его владельцем.
Тамара взяла белую кофточку, в котором она была на выпускном балу, некую таинственную фотографию неизвестного маме молодого человека и, главное, патефон с несколькими пластинками. Мама взяла – слава Богу! – все документы и все наличные деньги, а Изя взял барабан, который, к счастью для окружающих, потерялся на второй же день. Затем был переезд в Одессу, к родственникам отца…
В один из памятных дней, когда "Юнкерсы", как всегда, висели над портом и городом, а свист падающих бомб стал привычнее пения птиц, когда на перекрестках и площадях день и ночь звонко били зенитки, а в порту басом рявкали какие-то орудия более серьёзного калибра, в такой обычный день в городе была объявлена очередная воздушная тревога. Как всегда, семейство спустилось в бомбоубежище, устроенное в подвале старинного многоэтажного дома. До сих пор перед глазами стоят прочные кирпичные арки подвала, метра в два толщиной. Эти арки выдержали, когда прямым попаданием тяжёлой немецкой фугасной бомбы дом превратился в груду обломков, в труху, а всех, кто был в подвале-бомбоубежище, завалило.
От этих событий в памяти ребенка остались только темнота, крики погибающих людей и трясущиеся руки матери, прижимающие к себе детей. И еще – жажда, жажда, страшная, мучительная жажда, когда пить хотелось смертельно!
На второй день к вечеру оставшихся в живых откопали; из нескольких сотен набившихся в бомбоубежище людей осталось в живых от силы десятка два. В очередной раз Создатель пронес чашу сию мимо семейства…
(Прим. Эдэльвен: на курсе "основ медзнаний" в училище нам рассказывали, что такая болезнь как сахарный диабет возникает вовсе не от переедания сладкого, а от очень, очень больших стрессов. Особенно здесь "отличилось" попадание детей под завалы: именно выжившие после таких происшествий впоследствии чаще всего гробит сахарный диабет. Насколько мне известно, умер отец всего лишь на 72ом году жизни именно от его последствий. Увы, не спасла даже скорбная эмиграция (отец был глубоко русским человеком) в сытый благословенный Израиль с его пенсиями и медобслуживанием.)
Родственники отца раздобыли, где-то, телегу с лошадью, и остаток семьи – две женщины и ребенок – отправился в бегство на восток, имея на подводе не столько своё добро, сколько кучу вещей родственников, которые, за предоставление транспорта, попросили "уберечь вещи от бомбёжки". Мир их праху: они решили дома, в Одессе, на улице Дерибасовской, "переждать нападение немцев"…
И еще вспомнилась Изе переправа через Дон, севернее Ростова. "Юнкерсы" уже давно разбомбили мост, и переправа колонн беженцев на восток и военных подразделений на запад проходила по наведенному саперами временному, понтонному мосту.
Маруська еле успела втащить телегу на второй, зеленый, с подтеками и наспех залатанными пробоинами, понтон, как раздался самый страшный из сигналов: "Воздух"! Начался очередной авианалет на переправу…
Изя видел, как тяжелые "Юнкерсы 87", абсолютно игнорируя редкие выстрелы нескольких зениток, сбрасывали бомбы еще вдалеке, не долетая пол километра до цели. Капельки бомб, отделившись от самолета, сначала двигались почти рядом с ним, параллельным курсом, а потом все быстрее и быстрее устремлялись к земле. Вода вокруг моста вздымалась дымными столбами, обдавая мечущихся в ужасе людей каскадом брызг и осколков. Не успели отбомбиться "Юнкерсы", как над переправой, едва не задевая колесами головы людей, пронеслись штурмовики. Их пулеметы делали свое черное дело, и то, что не удалось бомбардировщикам, доканчивали "Хейнкели". Люди, лошади, телеги летели в воду, окрашивая её в алый цвет. Беженцы и солдаты прыгали в Дон, надеясь найти спасение вплавь, но пули доставали их и в воде.
Семейство удержалось на раскачивающемся, полузатопленном понтоне, но пули оставляли совсем рядом с мальчиком ряд дырочек в настиле. И тут Тамара, светлая душа, бросилась плашмя на настил, сбив с ног Изю и смàху накрыв его своим телом. И сейчас, через все эти десятилетия, помню тяжелое, горячее тело сестры, в совершенно мокром платье, навалившееся сверху. Она раскинула руки в сторону и даже растопырила пальцы, чтобы увеличить площадь "прикрытия", а братик слегка пищал, придавленный её весом. Встала сестра лишь после окончания налёта. Она тряслась от испуга, и лицо её было зеленым.
Ужас от происходящего на всю жизнь врезался в наши сердца …
…Сколько народа погибло на той знаменитой понтонной переправе через Дон во время этого налета, неизвестно. А сколько погибло всего, на всех переправах, во всех колоннах беженцев во время этой бойни 41-42 годов – не будет известно никогда. До сих пор не понимаю, за что и каким образом Господь провел нас живыми и невредимыми через такое…
Всё это проплыло перед глазами мальчика, пока, наконец, спасительный сон на время не стер страшные воспоминания.
* * *
Через два месяца семейство оказалось в Сталинграде, на берегу Волги. Какие-то дальние родственники отца, жившие на окраине города, около тракторного завода, приняли телегу с воспрянувшей духом Маруськой (которой, скорее всего, предстояло быть съеденной во время осады города зимой 42-го). События этого периода помнятся плохо, так как в то время ребенок просто-напросто умирал от голода и от напавшей на ослабленный организм дизентерии. Как и у многих десятков тысяч детей того времени, судьба Изи была предопределена: ему предстояло умереть где-то в приволжских степях. Но невероятный, самоотверженный труд матери и сестры вытащили его буквально из могилы.
Власти страны, наконец, очнулись от шока первых месяцев войны и занялись эвакуацией всерьез. Мы пробыли в Сталинграде совсем немного, и нас, вместе с другими, организованно отправили дальше на восток: возможно, предвидя Сталинградскую битву, или же пытаясь хоть немного разгрузить город от миллионов наводнивших его беженцев. В памяти остался гордый, белоснежный многопалубный пароход "Молотов" у волжской пристани, и неслыханно комфортабельная каюта, в которой расположилось семейство: в ней был туалет. Туалет!
Далее – полный провал в памяти, события, вычеркнутые голодом, дизентерией и прочими болезнями, вызванными голодом. Вспоминается какая-то женщина в белом халате со шприцем в руках, которая требовала от Тамары "не мешать ей заниматься ребенком"… и следующее воспоминание – только в селе Бутка, километрах в двухстах к востоку от Уральского хребта, недалеко от Тюмени.

* * *

Жуткий мороз, крепкие мамины руки, несущие замотанного в шали, платки и Бог его знает, во что еще, ребенка. Рука Тамары в толстой варежке, сжимающая ручку неразлучного патефона. Столбы дыма из печных труб, поднимающиеся на огромную высоту и там расплывающиеся облаком сизого тумана. Прочный, из толстых бревен, сруб – наше новое жилье на все время эвакуации. И, самое невероятное и пугающее воспоминание – столб пара, пересекающий заснеженный, в сугробах, двор. Позже я узнал, что это хозяйка дома со странным для нас именем Кàлиста, мокрая и голая в сорокаградусный мороз, перемещалась по двору из русской бани в дом …
Калиста была крепкой костлявой женщиной лет сорока пяти – глубокой старухой для меня, шестилетнего – с потемневшим от непосильной работы лицом и злыми глазами. Помнится, говорили, что она была вдовой погибшего от рук какой-то "белой банды" местного "раскулачивателя", прошедшегося, во времена "коллективизации", по селу с отрядом ЧОНа и уничтожившего, таким образом, всех наиболее работящих жителей села.
Безграмотная, не умевшая даже расписываться, Калиста, естественно, была недовольна тем, что власти подселили к ней "вакуùрных". Она ругала, не стесняясь в выражениях, весь свет, но иногда, всё же, что-то в ней, по её выражению, "вступало". И тогда Калиста прижимала к себе курчавую голову маленького Изи и причитала над ним, горемычным, жутко, на всё село, воя в голос. Это было очень страшно…
Во всей Бутке, несмотря на довольно большие размеры села, было лишь 6-7 семей эвакуированных, которые быстро узнали друг друга и, по мере сил, дружили, приходя друг к другу в гости и обмениваясь новостями – невеселыми новостями военного времени. Помнится, как рыдали женщины у нас в гостях, принося для чтения "похоронки", и как сумрачно пили самогон безрукие, безногие мужики – а только такие и остались в селе…
* * *
Поздней осенью, когда немцы стояли под Москвой, когда ни от брата, ни от отца не было ни одного слова, когда забирали в армию всех, кого не добрали ранее, комсомолку Тамару Ф*** вызвали в военкомат. Ей было предложено "добровольно попроситься на фронт". Комсомолка Ф*** с энтузиазмом согласилась.
Много позже, уже после войны, – помнится, тогда отменили хлебные карточки - когда мы с сестрой лежали, за неимением другого места, на одной кровати в её комнате общежития пединститута, она призналась, что в 42 году была рада деться куда угодно – лишь бы подальше от такой жизни…
Так мы с мамой лишились нашей единственной опоры: девятнадцатилетнюю девушку забрали в армию на курсы пулеметчиков. И героическая наша Тамара стала "добровольцем".

Помнится, в первом же письме она описывала, какой это замечательный станкòвый пулемет – "Мàксим", и как она жалеет, что их держат в тылу, а не пересылают на запад "бить фашистов"!
Бог миловал: во-первых, Тамару забрали на восток, на границу с Манчжурией, которая тогда была частью японской империи. Во-вторых, со временем, уже когда началась "японская война", и Красная Армия с боями продвигалась по Манчжурии, в одной из стычек с самураями-смертниками Тамару серьезно ранили, и, выйдя из госпиталя, она переучилась на "медика" и стала медсестрой, что было гораздо менее опасно, чем лежать на поле боя за ручками "Максима"…
И еще запомнился несущийся из черной "тарелки" репродуктора потрясающий, до самого сердца достающий, голос Левитана:
"Работают все радиостанции Советского Союза! Разгром немецко-фашистских захватчиков под Москвой!"
Считается, что перелом в войне произошел после разгрома немцев под Сталинградом.
Нет! Нет!
Перелом произошел зимой 41-го, когда фашистов отбросили на 400 км от Москвы. Вот тогда народ поверил в слова Сталина: "Наше дело правое, победа будет за нами!" После всех этих ужасных месяцев непрерывного отступления, после чудовищных слухов о падении Москвы, о том, что Красная армия разгромлена полностью и перестала существовать – после всего этого весть о разгроме немцев под Москвой воспринималась как счастье, как надежда на скорое избавление от фашисткой чумы. Мы, дети, прекрасно понимали всё происходящее и радовались победе не менее взрослых.
Будто глоток свежего воздуха ворвался в затхлую атмосферу! Именно с этого момента стало очевидным: победа, действительно, будет за нами! Хотя тогда никто не мог знать, что впереди – еще три с половиной года крови, пота, слез, потерь – и радости победы…
Между тем, истощенный до предела ребенок, кожа да кости, стал получать от государства 50 (пятьдесят) граммов сливочного масла в месяц и усиленный паёк хлеба, кажется, граммов 400 в день.
Какие-то желёзки, вследствие дистрофии вылезшие наружу под челюстью, ежедневно прижигались ляписом в местной убогой санчасти, и, хотя рубец под подбородком остался на всю жизнь, болезнь начала отступать.
Матушка, работая в колхозе, получала на "трудодни", как и все, одни галочки в тетради учета. Впрочем, изредка перепадало и что-то из продуктов, а то и маленький бидончик молока с местной фермы. Но этого было совершенно недостаточно для того, чтобы выжить, и мать распродавала то, что можно было распродать, или обменивала вещи на еду. Знаменитый патефон Тамары был обменен на два ведра картошки, которая тогда съедалась целиком: с кожурой и "глазками". А пластинки пошли за отдельную плату: за "Рио-Риту", помнится, мама получила несколько яиц…
Так добывалось пропитание. И здоровье маленького Изи стало, постепенно, улучшаться. К удивлению всех, он выжил…

Дальше: https://back-to-elfing.livejournal.com/826849.html
Tags: авторское
Subscribe

  • (no subject)

    Ещё примечательный момент: люди, похоже, не любят, когда подкатываешь к ним ссылаясь на прошлое, вот это всё "мы же когда-то общались, давай выпьем…

  • Терапии бывают разные, и все - полезные:

    Психотерапевт: вам нужно изменить отношение к этому, давайте мы попробуй его изменить... Кухонный "психотерапевт": тебе нужно убрать из своей жизни…

  • Принятие.

    Переписываюсь с внешним мозгом. Кидаю последнюю переписку с Пашкой (летом 19го), которого году в 18ом называла "Счастьем". Собственно, как он…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments