Эдэльвен (back_to_elfing) wrote,
Эдэльвен
back_to_elfing

Categories:

Письма отца: "Годы"

Предыдущий отрывок я дополнила Яндекс-фотографией того самого дома, куда забурилась семья моего отца.
Отрывок второй. Начало войны.

Летом в Тирасполе, как и во всей Молдавии, был завал дешевых фруктов, которых в Москве почти не было. Родители тем более любили Молдавию, их родину. Даже в 35 году, будучи на 9-и месяце беременности, матушка поехала на родину – навестить родных. Но не выдержала: на две недели раньше срока родила Изю… Потом ему долго пришлось расхлебывать бюрократические штучки русских чиновников: ведь в метрике было указано, что родился Изя в г. Тирасполе, Молдавской ССР, и, стало быть, проживать в столице и учиться в московской школе не должен…
Тем не менее, учился он все же в московской школе им. Ленина. (По странному стечению обстоятельств, в Сочи Изя тоже учился в школе № 2 им. Ленина. И как только он, Ленин, согласился дать свое имя такому количеству школ?).
Настало лето 41 года. Женя был в училище, когда отец семейства Семен был неожиданно вызван в московский Горвоенкомат. Вернулся он оттуда серьёзным и молчаливым. Не говоря ни слова, стал собирать вещи. Мать уложила ему в маленький чемоданчик, который тогда называли "балеткой", бритвенные принадлежности, смену носков. От остальных вещей он отказался: "Меня на краткосрочные курсы по повышению квалификации направляют, а там – всё готовое". И ушел, почему-то очень тепло распрощавшись со всеми нами. Для меня было достаточно удивительно, что мой отец вдруг поцеловал меня и долго не выпускал из объятий маму и сестру.
Аж в 47 году от отца мы узнали, что в Горвоенкомате его направили на срочные курсы военных разведчиков-переводчиков (кажется, так это называлось) и даже присвоили офицерское звание. Всем курсантам категорически, под страхом самого жестокого наказания, запретили говорить об этом кому бы то ни было, и членам семьи – в первую очередь. Так малограмотный выпускник хедера со знанием немецкого стал офицером военной разведки, и в дальнейшем, как командир взвода или роты – подробности не сохранились в памяти – полковой разведки, прошел сначала от Москвы до Сталинграда, а оттуда, от берегов Волги – до берегов Шпрее, до Берлина.… Но в то время к рассказу отца все отнеслись спокойно: войну никто не ждал, с Германией был заключен договор о ненападении (знаменитый "пакт Молотова-Риббентропа"), в военных лагерях народ был отпущен в отпускà, а Женя на две недели приехал на побывку в Москву, в квартиру на Орликовом.

Мария воспользовалась тем, что отец "на курсах", и, прихватив с собой всех троих детей, поехала на родину, навестить родных.
В субботу, утром 21 июня 1941 года, счастливое семейство приехало в Тирасполь, на ул. Свердлова…
А вечером к Тамаре и Жене пришло человек тридцать друзей. Неразлучный с Тамарой патефон играл "Рио-Риту" и "Брызги шампанского",
молодежь танцевала, пила ситро с сиропом и листала альбомы с фотографиями.
Крутили "бутылочку", и я, как хорошо дрессированный малыш, должен был поцеловать ту из подружек Тамары, на которую укажет носик остановившейся бутылки. Делал я это безо всякого удовольствия, в тайне негодуя, что меня, которому уже почти два месяца как шел седьмой год, заставляют заниматься таким бабским делом. Женя в углу, окруженный стройными, подтянутыми друзьями, показывал им фотографии, сделанные в училище. Вот он с парашютом, а вот он в кабине "И-16"…
Разошлись очень поздно, и то потому, что мама попросту стала выставлять всех за дверь.
Так закончился последний мирный вечер семьи и страны.
А наутро, когда солнце еще не показалось над горизонтом, в районе штаба пограничников загремели взрывы: это немецкие "Юнкерсы" мимоходом, направляясь на бомбежку Кишинева или Одессы, разбомбили один из немногих военных объектов мирного города…
* * *
Пыль, пыль, всюду – на одежде, на лицах, на подводе - густая темносерая пыль. Плоскую, как стол, украинскую степь пересекает растянувшаяся от горизонта до горизонта горестная колонна беженцев. Змеей вьется она между редких курганов, исчезая в обширных балках и появляясь вновь, чтобы затем перелиться за далекий, в дымке, горизонт. Молодых лиц в колонне не видно: в этот июльский день 41 года все, способные держать оружие мужчины, уже мобилизованы и ушли на фронт. Устало шагают женщины, несущие детей или мешки со скарбом. Идут старики, складно уложившие свои заплечные мешки-"сидоры": старинная солдатская выучка. Островками в колонне видны редкие подводы, запряженные дòсмерти усталыми, истощенными лошадьми. Пыль, поднимаемая с разбитой грунтовой дороги, столбом стоит над людьми, проникая повсюду.
У семейства Ф***в - одна из таких подвод, запряженная непрерывно пукающей от усталости пегой лошадкой Маруськой. Её тезка Мария с дочкой Марой идут рядом с подводой, нагруженной всяким скарбом и главной ценностью семейства – маленьким Изей. Женщинам ужасно жалко их кобылку, которая вынуждена тянуть тяжелую телегу, и они стараются не нагружать её еще и своим весом. Мара даже несет в руке свой любимый патефон, доверив Маруське только несколько наспех взятых пластинок с неизменной "Рио-Ритой" и несколькими другими мелодиями.

Изя доставлял обеим женщинам немало хлопот: шестилетнему ребенку дòсмерти надоедало сидеть на вещах, и он все чаще соскакивал с подводы, чтобы пробежаться, сорвать еще не засохший цветок или, вместе с другими мальчишками, побежать вслед за автомашинами или даже танками, редко-редко появляющимися на дороге и двигающимися, по обочине, навстречу колонне - в сторону фронта. Но больше всего малыш любил, сорвав пучок травы, покормить Маруську, не останавливая движения подводы. Для этого он наловчился на ходу вынимать у неё изо рта железную узду, чтобы не мешала жевать, а потом так же быстро одевать её. Благо, Маруська ростом не вышла. Была она чуть выше пони, и потому Изя ухитрялся набрасывать ремень за уши лошадки, которая уже привыкла к этим манипуляциям и не препятствовала им.
Иногда сестра достаточно сурово наказывала брата. Это случалось, когда он пытался тихонько достать из багажа соль, чтобы скормить это лакомство Маруське: соль у беженцев была воистину на вес золота, и служила разменной монетой при "натуральном товарообмене". В последний раз малыш схлопотал от сестры за такой непредусмотрительный поступок настолько увесистый тумак по шее, что упал на четвереньки прямо в пыль. С ненавистью взглянув на обидчицу, сжав зубы, он молча залез на подводу и устроился у самого Маруськиного хвоста, свесив ноги за передок.
- Ну что ты Изю обижаешь? Тебе уже восемнадцать, а он же еще совсем маленький! – начала было свой извечный монолог мама, но тут по колонне пронесся крик: "Во-о-оздух!"
Для колонны беженцев нет известия страшнее этого. Люди, толкаясь и роняя вещи, кинулись врассыпную, подальше от полотна дороги. В ровной степи спрятаться негде, и единственная надежда – убежать как можно дальше от дороги: авось, фашистам будет не до отдельного человека…
Какой-то цеплючий куст схватил убегающего вместе со всеми Изю за ногу. Он с маху растянулся во весь рост, уткнувшись носом в пыль и больно ударив коленку – и тут послышался высокий звук авиационного мотора.
- "Опять "Хейнкели" – мальчишка прижался всем телом к земле. Для того, чтобы отличить тип атакующего самолета, ему не надо было смотреть на него: он по звуку мог определить тип самолета, направление его полета и, даже, будет ли он стрелять или пролетит мимо – но это, уже, скорее интуиция, которая мгновенно выработалась у "детей войны". Особую ненависть в колонне беженцев вызывали именно "Хейнкели", штурмовики с неубирающимися шасси: колеса эти, когда штурмовик как бы стлался над самой землей, выглядели как выпущенные когтистые лапы гигантского коршуна.
На сей раз, даже не видя самолетов, Изя понял, что те летят низко, метрах в тридцати, над дорогой, и сейчас будут стрелять. И действительно, застрекотали пулеметы "Хейнкелей", раздались взрывы мелких авиабомб, которыми штурмовики, не жалея, осыпали колонну мирных, ни в чем не повинных людей…
Мùнут многие десятилетия. Забудутся ужасы войны, новые события перекроют старые воспоминания. Но каждый раз, встречая на окружной московской дороге снижающийся навстречу патрульный самолет автоинспекции, летящий с обычным патрулированием, память Генерального директора Научно-Производственного центра "Ланта" при Академии Наук СССР, Валерия Семеновича Ф***а мгновенно возвращалась назад, к той степной, кровавой, разбомбленной дороге. Вмиг взмокшие руки Валерия непроизвольно загоняли машину в кювет, тело покрывалось холодным потом, и он пережидал, когда самолет пролетит, и схлынет смертельный ужас от инстинктивного знания: снижающийся вдоль дороги самолет должен стрелять и бомбить. Он неподвижно и молча пережидал, когда перестанут так предательски дрожать руки, а слезы ужаса делать дорогу невидимой…

Как всегда, налет был кратковременным, и когда высокий, как звон, шум авиадвигателей смолк, ребенок позволил себе повернуть голову, а затем и встать. Зрелище, представшее его глазам, стало уже привычным за полтора месяца бегства: на дороге и возле неё стонали раненные, в странных позах лежали убитые, бились подстреленные лошади, лежали перевернутые телеги, некоторые из них горели…
И на этот раз семейству повезло: понурив голову, спокойно стояла ко всему привычная Маруська, нетронутая подвода возвышалась над опустевшим шоссе поперек дороги, всё семейство вновь, благодарение Создателю, осталось живо…
Такие события повторялись всё время. Колонна, вбирая в себя все новых людей, теряя старых знакомых, двигалась от западных границ страны к Сталинграду.
Но некоторые события выбивались из привычного ряда.
Однажды в полдень, когда солнце выжигало остатки растительности на приднепровской степи, и пыль забивала нос, а дорога делала плавную многокилометровую петлю, справа из-за высокого кургана показался танк. Форма его была необычна, и колонна в недоумении остановилась, разглядывая невиданную здесь, в тылу Красной Армии, машину. И тут из-за кургана с лязгом выкатился еще один танк, и еще… Двигавшиеся довольно широким фронтом танки приостановились, как бы советуясь друг с другом, а затем, перестроившись в колонну, направились наперерез шоссе. Высоко стоявшее солнце высветило страшные знаки на башнях, те самые знаки, что несли на своих крыльях фашистские штурмовики: белые германские кресты.
Стон пронесся над колонной, но никто не побежал, никто не прыгнул в кювет: люди, за полтора месяца бегства наученные страшным опытом войны, знали, что всё будет бесполезно, если танки откроют прицельный пулеметный огонь или начнут давить бегущих гусеницами. Стояли молча, ожидая своей участи и потерянно глядя на приближающуюся смерть. Вот первый танк подъехал к шоссе.

На всю жизнь в память Изи врезалась картина: двое танкистов с закатанными выше локтя рукавами, с расстегнутыми до пояса комбинезонами, без шлемофонов, с дочерна загоревшими лицами и выгоревшими на солнце светлыми волосами, сидят на броне башни, опираясь на открытый люк и свесив ноги. У одного из них, на непривычном месте – под левой подмышкой – дулом вперед висит "Шмайсер", знаменитый немецкий автомат.
- Аус, аус! – закричал один из танкистов, делая рукой жесты, будто разгребая что-то. Было ясно, что немец хотел раздвинуть колонну, чтобы дать проход танкам.
- Зи унд зи – геен зи, битте, форвертс (вы и вы, идите, пожалуйста (!), вперед), продолжал он, жестом как бы отсекая часть колонны. Люди, на которых он указал, быстро продвинулись вперед, еще не веря своим ушам, остальные подались назад, расчистив, таким образом, часть дороги.
Головной танк медленно, как бы нащупывая путь, двинулся по освободившемуся пространству поперек дороги. От семейства Ф***в он оказался в двух-трех метрах, обдав людей запахом горячего металла и выхлопных газов. Голубые глаза на улыбающемся лице того, что со "Шмайсером", блуждали по толпе. Увидев прижавшихся друг к другу женщин и малыша, который держался за подол маминой юбки, он улыбнулся еще шире и заорал во весь голос неожиданно низким баритоном:
– Матка, зовьетунион – капут! Стальин – шайзе! Я, я! (Советскому Союзу конец! Сталин – дерьмо! Да, да!) – и, увидев растерянные лица, захохотал во весь голос. – Не есть бояться! Ми не воеват мит фрау унд киндерн. Унд мит дизе шёне медхен (…с женщинами и детьми. И с этими красивыми девочками) – и он указал пальцем на Мару, у которой от страха и сдерживаемых слез глаза стали огромными и блестящими. Семейство, зная идиш, понимало каждое произнесенное немцем слово.
Между тем, танк пересек шоссе, качнулся на кювете и, взревев двигателем и выплюнув из выхлопной трубы столб черного дыма, развернулся почти параллельно колонне беженцев. Тут же остальные танки двинулись через дорогу, сотрясая землю своими гусеницами. Загорелые, по пояс обнаженные солдаты с автоматами на груди сидели на броне и скалили зубы, разглядывая смертельно испуганных беженцев. Некоторые даже махали руками или слали женщинам воздушные поцелуи.
Когда танки прошли, колонна не скоро двинулась в путь: люди медленно приходили в себя, постепенно освобождаясь от пережитого ужаса. Смерть, которая была в нескольких метрах и казалась совершенно неизбежной, миновала, оставив в душе какой-то непонятный осадок: то ли благодарность Богу за чудесное спасение, то ли, - после всех авианалётов, после всех этих ужасных слухов о зверствах фашистов, - неожиданное осознание того, что и "эти" – тоже люди…
* * *
Солнце опустилось к самому горизонту, окрасив западную часть небосклона в ярко-багровые тона. Восточная часть небесного купола налилась темной синевой, переходящей в бархатную чернь, на которой вспыхнули россыпи звезд.
Семья расположилась на ночлег на краю оврага, по дну которого протекал тоненький звучный ручеек.
Мара с братиком ушли далеко в степь в поисках топлива для костра. Изредка попадались чахлые кустики какого-то растения, высушенного августовским солнцем, и тогда его безжалостно выдергивали с корнем: всё, что могло гореть, в степи было драгоценной добычей. Но, в основном, дети были заняты поисками довольно редкого топлива – "кизяка", так в украинской степи называли сухой коровий навоз. Раньше Изя вряд ли мог предположить, что коровьи лепешки, высушенные временем и безжалостным степным солнцем, могут гореть, причем гореть ровным бездымным, без запаха, пламенем…
Ребенок старательно подбирал твердые лепешки, по одной на каждые 5-6, подобранные сестрой. И только обещание "схлопотать по шее - прямо сейчас ", заставляло мальчика шевелиться чуть быстрее. Но всё равно, его внимание постоянно отвлекали то серо-коричневая ящерица, неожиданно выскочившая на камень, то мелькнувшая тенью мышка, спешащая в свою норку, а то и извилистый след, оставленный степной гадюкой.
Наконец, нагруженные добычей, дети вернулись к ожидающей их матери. Небольшой костерок мирно запылал под видавшим виды котелком, невесть как оказавшимся у семейства.
Каша из какого-то зерна, смешанного с шелухой и отрубями, показалась изголодавшимся и уставшим самым изысканным деликатесом, и котелок опустел мгновенно. При этом как-то незаметно и мать, и восемнадцатилетняя сестра делали так, что порция Изи была чуть ли не вдвое больше порции взрослых. Много десятилетий позже, заново переживая события давно минувших дней, взрослый Иосиф осознавал, чтò делали для него его родные - и комок подступал к горлу, и запоздавшее на целую жизнь раскаяние выжимало слезы из глаз. Но тогда, летом 41-го, это воспринималось ребенком как само собой разумеющееся.
Дальше: https://back-to-elfing.livejournal.com/826196.html
Tags: авторское
Subscribe

  • Миртазапин?

    Стоп. А нахрена я вообще его жру?! "...блокирует α2-адренорецепторы и серотониновые 5-HT2-рецепторы..." Если у меня провал в окситоцине и дофамине…

  • Экзистенциальное.

    Из-за попытки понять, какого я хочу планирую спутника жизни, начинает мучить вопрос смысла жизни. Как следствие - "на что я трачу свою…

  • Сентиментально-медицинское.

    Некоторые люди совершенно не соображают, что они делают. Перешла на полную таблетку Каликсты в сутки (с минувшего вечера). А ещё меня самый лакомый…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments