Эдэльвен (back_to_elfing) wrote,
Эдэльвен
back_to_elfing

Categories:

Письма отца: "Годы"

Разбирая старый диск в виду необходимости переноса файлов на новый раздел - чтобы были доступны из обеих операционных систем - набрела я на папку с отцовскими письмами, некоторые из которых уже больше десяти лет помышляла опубликовать. Ну и решилась.
Самое примечательное письмо - роман "Годы" о жизни нашей семьи от рождения деда в 19 ещё веке, через революцию, и, кажется, до конца войны. Буду читать вместе с вами, т.к. забыла многое за только лет. Написан текст лет 15 назад, за пару лет до смерти.
По суровому настоянию отца, фамилии обрезаны.


ГОДЫ…
Назову это главой первой, дабы не копировать всё сразу.

В 1897 году в славном городе Бендеры (не путать с Бандерой – он из другого мира) в Молдавии, в клане Ф***в, в семье кузнеца, родился Шимон бен Авраам.
Славный город Бендеры был маленьким еврейским местечком в черте оседлости, где, кроме евреев, обреталось некоторое количество молдаван, украинцев, русских, венгров, поляков и разного другого народа.
Отец Шимона, кузнец Авраам, помимо того, что был виртуозом своего дела и даже, по заказу, выковал ограду для дома самого пана бургомистра в Кишиневе, был известным силачом, и иногда выступал в этом качестве в заезжающих в те края цирках Шапито, сгибая ломы или подбрасывая гири. Когда в начале 20-го века по Бессарабии прокатилась волна еврейских погромов, Авраам прославился тем, что схватил рельсу, которой запирались ворота дома, и выдавил ею со двора толпу погромщиков. Проявление такой невероятной силы настолько потрясло громил, что дом Авраама больше не трогали.
Через три года после описываемого выше знаменательного события, в другом местечке, в городе Тирасполе, в клане Г***в родилась Мириам бат Йосеф. Родители её были даже не мелкие, а просто микроскопические торговцы, что тогда, с немалой долей иронии, называлось "гешефтмахеры".
Эти две семьи, будучи в крайне отдаленном родстве, всё же знали о существовании друг друга, и в год рождения девочки её посвятили в жены трехлетнему Шимону – так было принято испокон веков, и обычай этот уходил корнями в Тору.
В качестве приданного будущей семье определили передать хранившийся в доме Мириам древний пергаментный свиток – летопись семейства со времен чуть ли не Иисуса Навина. (В Торе – Иешуа бен Нун). Во всяком случае, в свитке этом якобы говорилось о том, что предок семьи вышел "из чресл Навина от его наложницы Мицпы" – так утверждал один из родственников. Будучи очень грамотным по тем временам, он знал древнееврейский и идиш, и потому выборочно прочел рукопись. В ней, якобы, говорилось о славном прошлом семьи, о её перемещениях из горящего Иерусалима времен Тита в Рим, а затем, столетия спустя, от Аппенин через Баварию, Чехию и Венгрию в Бессарабию.
Мне трудно судить о реальности семейной легенды, ибо прикосновение к рассыпающемуся от древности пергаменту жестоко каралось. Когда я, ничего не понимающий ребенок пяти, примерно, лет, решил заглянуть в свиток и со всей осторожностью попытался развернуть его, это засёк отец, Шимон Бен Авраам, в русской традиции – Семен Абрамович… И, хотя прошло с той поры годиков, эдак, шестьдесят пять, до сих пор ощущаю отцовский ремень на бедной своей многострадальной попе.
В 1915 году, когда Мириам исполнилось 15 лет, молодые люди встретились в Тирасполе и встали под хупý – женились по древнему иудейскому ритуалу. В это время жениху было 18 лет, и он был очень грамотным молодым человеком: за плечами у него было 4 класса хедера, религиозной школы при синагоге. Кроме того, у него за плечами была и школа немца-бухгалтера, где он проходил не только курс бухгалтерского учета, но и берлинский диалект немецкого языка. Проходил усердно, ибо за неусердие учеников достаточно жестоко секли розгами. В результате Семен заговорил по-немецки не хуже любого урожденного немца, владея, при этом, кроме берлинского, еще и баварским диалектом, родным диалектом жены бухгалтера, фрау Марлен.
Невеста тоже закончила женское отделение хедера, где проучилась то ли два, то ли три года. То есть, с точки зрения тогдашнего общества, оба были достаточно грамотные, и умели читать и писать даже по-русски. Невеста, кроме того, владела румынским, молдавским и украинским языками.
В семнадцатом году грянула революция, и почти все евреи, томившиеся в черте оседлости, с воодушевлением примкнули к большевикам. Двадцатилетний помощник счетовода Шимон, ставший, к тому времени, Семен Абрамычем, с радостью вступил в ЧОН – революционные Части Особого Назначения. Какой-то то ли японец, то ли китаец, живший тогда в Тирасполе, учил ЧОНовцев приемам джиу-джицу, учил умело, но довольно безжалостно, так что шли к нему на обучение крайне неохотно. Семен оказался терпеливым учеником – и стал неплохим мастером этого удивительного, по тем временам, искусства рукопашного боя. Через два месяца к нему в ЧОНе присоединилась и Мириам, ныне – Мария Иосифовна. Или, как по-простому звали её окружающие, Осиповна. Ей выдали "дамский Браунинг" с двумя запасными обоймами, и вскоре оба супруга ходили, гордясь оружием, украшавшем их пояса: здоровенным и тяжелым "Маузером" у Сёмы и элегантным, с перламутром на рукояти, "Браунингом" у Мани.
Даже через пол века, вспоминая, оба родителя рассказывали об этом с горящими энтузиазмом глазами, перебивая друг друга…
В 20-м году у славного семейства, поселившегося в Тирасполе, на улице, названной, в честь первого председателя Сов. Мина СССР (на самом деле Председатель Секретариата ЦК - прим. Эдэльвен), еврея, улицей Свердлова, в доме 36 появился первенец. Порвавшие, к тому времени, почти со всеми "предрассудками" местечковой жизни, молодые люди нарекли новорожденного Еврейским Гением, сокращенно – Евгением. Это не выходило за рамки нового обычая называть детей "революционными именами": Владленами (Владимир Ленин), и Лестаор'ами (Ленин, Сталин, Октябрьская революция); было множество Кимов (коммунистический интернационал), Электрификаций и Октябрин – и так до бесконечности. То есть родители попали "в струю". Однако обрезанию младенца, всё же, подвергли: обычаи предков сидели на генетическом уровне…
Через два года, когда Женя чуточку подрос и стал требовать к себе меньше внимания, родилась, как и положено в добропорядочных еврейских семьях, дочка. Назвали её, в честь французского революционера Марата, Марой. Кто такой был этот Марат, супруги так и не узнали до конца своих дней, но то, что он был революционером, им разъяснили газеты того времени. В дальнейшем, девочка стала Тамарой, но довольно часто друзья продолжали называть её Марой.

На этом семейство решило с производством детей "завязать": светлое революционное будущее звало их свершать великие дела, коим дети, бесспорно, помешали бы…
Время шло – а великие дела, что-то, не происходили. То есть в стране – да, великие дела таки происходили чуть ли не ежедневно: строились ДнепроГЭС, Беломорканал. Организовывались колхозы, молодежь осваивала небо в кружках ОСОВИАХИМа, вышли в свет фильмы "Веселые ребята", "Броненосец "Потемкин", и прочая, и прочая. Но в личной жизни, в семье, всё было как-то однообразно - скучно было в семье! Евгений увлекся авиацией и позже сумел поступить в авиационное училище; Тамара спокойно училась в своей школе и все карманные деньги тратила на пластинки к своему патефону. Мать семейства Мария была домохозяйкой, ибо, во-первых, в традиционной местечковой еврейской семье женщина должна была быть домохозяйкой, следить за домом и воспитывать детей, а, во-вторых, оказалось, что для новой постреволюционной жизни нескольких классов хедера было маловато, и устроиться на какую-либо квалифицированную работу она не могла. Ну не могла же жена бухгалтера Абрамыча работать у чужих людей домработницей!
И надоела такая скучная жисть Семену Абрамовичу Ф..., урожденному Шимону Бен Авраам: в 33 году уехал он на заработки в Москву, в перспективный город, перенаселенный, к тому времени, евреями – выходцами или, скорее, беженцами из "черты оседлости". Впервые за сотни лет перед ними была открыта любая дорога, и сжатая в пружину энергия древнего племени распрямилась с энергией невероятной: три четверти всех ученых страны были евреями; большая часть управленческого аппарата, включая высшие эшелоны власти, большая часть поэтов, кинематографистов, писателей, журналистов страны были евреями.
Но не получилось у Семена Абрамыча "выйти в люди" – образования и таланта было явно маловато для этого. Надо было возвращаться домой, к семье, тем более, что уж очень Семен соскучился по Марии, которая была в самом соку…
В августе 34 года в Тирасполе, в опустевшем, без мужчины, доме на ул. Свердлова, 36 был радостный день: в гости к Ф...ам приехала двоюродная сестра Тамары, молодая красавица Полина Лившиц, Пэся, как звали её в местечковой еврейской среде. Сестры поохали над трудностям жизни, поплакались друг другу на жестокосердие мужчин и довольно поздно улеглись спать. В одиннадцатом часу ночи громкий стук в дверь разбудил сестер. Когда дверь открыли, на пороге проявился Семён - с огромным баулом в руке, с привязанным за спиной, наподобие рюкзака, чемоданом и с улыбкой до самых ушей.
Когда окончились охи-ахи, когда были высказаны все вопросы и даны ответы на некоторые из них, когда, наконец, закончился торжественный, по случаю приезда кормильца, ужин, Пэся была изгнана из "большой комнаты" (кстати, другой комнаты в доме и не было) на кухню, на "раскладушку".
Семен привез не только подарки: за полтора года работы в Москве он сумел получить прописку в шикарном старинном восьмиэтажном доме около Садового кольца, на Орликовом переулке, дом 2. А это – центр города! И через некоторое время всё семейство уже жило в Москве.

Но пока был еще Тирасполь, и был приезд Семена к Марии…
То, что происходило дальше, я знаю из рассказа Полины.
"Я всю ночь не могла уснуть – рассказывала мне Полина лет через сорок. – Сёма дорвался до Мани, и они всю ночь так скрипели кроватью, издавали такие звуки, что тут никто не смог бы уснуть. Вот тàк вот, непредусмотренно, появился ты" – и Пэся обратила свой негодующий перст на меня.
До сих пор чувствую себя виноватым в том, что в ту августовскую ночь 34-го года в какой-то степени из-за меня Полина не выспалась как следует…
Как результат этой бурной ночи, в апреле 1935 года появился совершенно
незапланированный ребенок, которого, по иудейскому обычаю, на 8-й день обрезали и нарекли в честь деда, отца матери, Йосèфом (Иосифом).
Как это часто бывает, последний ребенок стал самым любимым в семье. Тамара, которой в год рождения Изи было уже 12 лет, обращалась с ним как с большой игрушкой: украшала его, чем только можно, повязывала женские платочки, таскала за собой (иногда – вòлоком по полу) и демонстрировала эту живую пищащую игрушку своим подругам; суровый Женя снисходил к нему и, с высот своей занятости и своего образования, давая, иногда, поиграть с моделью какого-нибудь самолета. Хотя, в случае серьезного "правонарушения" со стороны Изи, давал братику достаточно ощутимый подзатыльник, и, случалось, не один…
Годиков с трех-четырех Изя стал запоминать всё, что происходило вокруг.
Прежде всего, он запомнил, что свиток рукописи предков брать нельзя, нельзя, нельзя!!! Хотя, вроде бы, это должна была запомнить его многострадальная попа, а не он.
Вторым запоминающимся событием было землетрясение в Тирасполе, куда семейство часто приезжало из Москвы в гости к родным. И на этот раз их угораздило приехать как раз на знаменитое землетрясение.
Дом на Свердлова, 36, скрипел и раскачивался, что-то с грохотом рушилось… Мария, схватив сына на руки, рвала дверь на кухню, чтобы выбежать из дома через черный ход. (Потом оказалось, что вся кухня обрушилась, и только арка не открывающейся, заклинившей намертво двери, спасла обоих). Всю дальнейшую жизнь вспоминал Изя жуткую картину: грохотали рушащиеся балки, и стояли перед ним расширенные от ужаса глаз матери…
В то время дед Изи, отец Семена, Авраам, жил неподалеку от дома, где гостила семья Ф***в. Ночью, когда произошло землетрясение, он успел проснуться за миг до того, как на него обрушилась каменная балка, поддерживающая потолок, вместе с этим самым потолком и всей крышей. Лежа на кровати, силач уперся ногами в падающую балку. Кровать с треском обрушилась под его спиной, и могучий дед, лежа уже на полу, ногами отбросил и балку, и потолок, и всю крышу в сторону. После этого он как был, в споднем, помчался через дорогу спасать семью сына. Ворвавшись в комнату, он мгновенно оценил обстановку: в кухонной арке билась Маня с Изей на руках, пытаясь открыть дверь… В следующий миг дед уже уперся руками в арку. Растерянной Марии он крикнул: "Беги"! Но обезумевшая от страха женщина даже не услышала его. Тогда дед коленом, простите, по заду выбил Мириам вместе с ребенком из арки в комнату, которая уцелела просто чудом. Оглядевшись и убедившись, что Мария в безопасности, он резким движением отскочил в сторону. Арка с грохотом обрушилась, смяв дверь, и глазам Марии и Изи предстали развалины кухни, куда они мгновения назад так рвались… Спустя всю жизнь каждое мгновение этого события вспоминается, как будто это происходило только что.
Третьим событием стало понимание того, что он, Изя, не такой, как все.
Во дворе дома в Тирасполе, под водосточной трубой, стояла бочка, в которую сливалась дождевая вода. Бочку никогда никто не трогал, и в ней спокойно жило и размножалось семейство веселых лягушек. Когда Изя очень уж "доставал" матушку, и она гонялась за ним по двору, хитроумный ребенок подбегал к бочке, опускал в нее руку, выхватывал из воды первую попавшуюся лягушку и держал её перед собой за заднюю лапку. Матушка Осиповна, как звали её соседи, описывала около Изи достаточно сложные траектории, не приближаясь, однако, ближе чем на полтора-два метра: лягушек она боялась ужасно!
Во время одного из таких представлений соседский мальчик, толстощекий Олэсь Гриценко достаточно громко крикнул своим друзьям: "Ось, дывитесь, хлопци, шо цей жиденя рòбит!" Помнится, мне потом родители и брат долго объясняли, что такое "жиденя", и чем я отличаюсь от друзей этого самого Олэся.
После этого знáкового события "сеансы лягушкотерапии", к радости мамы, прекратились; с Олэсем я более не перемолвился ни словом, а после войны я узнал, что отец Олэся был у фашистов полицаем, и "наши" его позже поймали и расстреляли, а семью, вместе с Олэсем, выслали куда-то на восток…
Впрочем, в Москве, а позже в селе Бутка, в нескольких сотнях километров от Тюмени, мне давали понять очень часто - и с большой "доходчивостью", что такое "жид"…
Помнятся мне и проводы Жени в летное училище. Было это в славном 1937 году. Кажется, Женя подделал какие-то документы: приписал себе года два, чтобы его приняли. Он показывал мне вырезанную из какого-то журнала фотографию истребителя "И-16", "Ишачка", как прозвали его в начале войны, и с гордостью говорил, что станет летчиком на этом замечательном, сверхманевренном, самом скоростном истребителе. Папа явно гордился успехами сына, а мама почему-то плакала… Я же твердо решил, что, когда вырасту, тоже стану летчиком, таким же мужественным, каким был - по фильмам - Валерий Чкалов, герой перелета в Америку через Северный полюс, объект любви всех мальчишек того времени. Но когда я громогласно заявил об этом, моя обычно спокойная мама вдруг каким-то почти профессиональным движением врезала мне подзатыльник, а папа, нахмурившись, пробурчал: "Сначала вырасти…". И мне это было непонятно… тогда.

Много позже мне стало известно, что в том, 37-м, году арестовали большинство папиных и маминых родственников. Многие из этих "врагов народа" так и не увидели свободы, сгинув в ГУЛАГе… Родителей спасло лишь то, что, хотя у многих, попавших в тюрьму, требовали дать показания на Семена Абрамовича, таких показаний никто не дал: Бог всех нас миловал. Но в такой атмосфере завтрашний день юного мечтателя и всего его окружения выглядел не очень перспективным…
Надо сказать, что в Москве ребенку было гораздо менее интересно, чем в Тирасполе. В столице семейство занимало высокую, выше пяти метров, комнату в коммунальной квартире, в которой жило еще 8 семей. Комната была разбита по вертикали, и полки, установленные на высоте 2,5 метра, позволяли размещаться всем: мама и маленький Изя спали на первом "этаже", остальные и приезжавшие гости – на втором. В коммуналке на всех был один туалет с вечной пританцовывающей очередью, и одна ванная с умывальником, а в коридоре висел общий телефон, в деревянном футляре и с ручкой, наподобие ручки от арифмометра, сбоку. На телефоне постоянно "висел" кто-нибудь из молодых обитателей этой "вороньей слободки".
Готовили пищу в комнате, на примусе, а позже – на керогазе, керосин для которого покупали в "Вонючей лавке" – магазинчике "Керосин" напротив, через Садовое кольцо. Двора не было, и, выйдя из подъезда, человек сразу попадал в шумный ад Садового, с его гарью, запахом выхлопных газов и страшным движением, когда по проезжей части двигались одновременно аж по 3-4 машины! Не проходило и дня, чтобы какой-нибудь сельский житель, приехавший по своим делам в Москву и разевавший рот на невиданные, после его Старых Выселок или Нижних Погорелок, красòты столицы, не попадал бы под колеса "полуторки" или "эмки", а то и троллейбуса. В Тирасполе же семья, как правило, жила в своем "потомственном" доме на ул. Свердлова. Там был свой двор, там была та самая бочка с лягушками, там была широкая и быстрая река Днестр, по которой плавали катера и посредине которой, на якорях, крепились буи - граница между СССР и Румынией (Западной Бессарабией, как тогда называли эту область).
Однажды летом неожиданно войска потянулись к наспех наведенному понтонному мосту, а самолеты со звездами на крыльях перелетели через Днестр, на румынскую территорию. Так произошло "добровольное присоединение" Западной Бессарабии к СССР, и Кишинев стал столицей Молдавской Советской Социалистической Республики. Мне это событие запомнилось потому, что военные случайно (не уверен, что случайно, но так говорили) уронили в Днестр авиабомбу, где она и взорвалась. На поверхность, помимо другой глушеной рыбы, всплыл просто чудовищных размеров сом, и когда его погрузили на молдавскую арбу, то огромный хвост рыбины волочился по земле, к радости для нас, пацанов, сбежавшихся со всего города смотреть на это зрелище.
И еще мне запомнился рассказ родственницы мамы, приехавшей к ней в гости из "освобожденной" части Румынии. Если ты представишь себе акцент румынской еврейки, кое-как владеющей русским языком, то…

"Либэрэ Мàрэлэ, нет, ты себе таки представляешь? Жены этих идиотов (имелись в виду "красные командиры") никогда не видели нижнего белья! А тут – юбералль (повсюду) лавки с нижним шелковым бельем! А наши местные тупицы мит тунэс копфен (с дурными головами) не знают цену
советским деньгам. Так эти жлобехи за бесценок в него таки нарядились и, в таком виде, вышли на улицы! Азохен вэй, это же было таки на что посмотреть! Худых среди этих русских не было, а бельё всё рассчитано на тонких румынок. Так они зайнэ тухесн мит брустэм (свои задницы с грудями) показывали всему миру!"
Нет, невозможно передать удивительный колорит речи этой рассказчицы!

https://back-to-elfing.livejournal.com/823861.html
Tags: авторское
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments